Гардарика

Шумерские эпосы о Лугальбанде


История Лугальбанды пока не вошла так широко в круг фольклористических исследований, как эпос об Этане, хотя даже при поверхностном взгляде на нее видно, что это один из древнейших вариантов давно уже известных волшебных сказок и эпосов - о Синдбаде-мореходе и птице Рух, об Иванушке в подземном царстве или о герое нартского эпоса Сасрыкве, о даре скорохода, о приобретении волшебного помощника и т. д. Видимо, немалую роль играет то обстоятельство, что шумерские тексты всё еще доступны сравнительно узкому кругу специалистов.Но шумерологами эти памятники изучаются довольно интенсивно, как текстологически, так и стилистически, и проблемы, встающие перед исследователями, как правило, распространяются на весь доступный клинописный материал. (Фрагмент из книги Орел и Змея в изобразительности и литературе двуречья //Водолей Publishers. Москва 2007 С.60-91)

В.К. Афанасьева.Шумерские эпосы о Лугальбанде
Глава III

Шумерские эпосы о Лугальбанде

Текст эпического сказания о Лугальбанде и Анзуде, как уже указывалось, был опубликован немецким ассириологом и шумерологом К. Вильке в 1969 году. Он был собран из многочисленных фрагментов старовавилонского и новоассирийского (из библиотеки Ашшурбанапала) времени. Часть текста была снабжена аккадским переводом, нередко расходящимся с оригиналом. В своей работе Вильке опубликовал и отрывки другого эпоса о Лугальбанде, размером значительно превышавшего первый (если сказание о Лугальбанде и Анзуде состоит из 417 строк, то рассказ о путешествии Лугальбанды по горам, по предварительным подсчетам, занимает более 500 строк). Оба произведения связаны не только с Лугальбандой, но и с Энмеркаром, правителем Урука, и рассказывают о подготовке к походу и начале похода на сказочный далекий город Аратту, традиционного, по эпическим сказаниям, соперника города-государства Урука.

-61-

История Лугальбанды пока не вошла так широко в круг фольклористических исследований, как эпос об Этане, хотя даже при поверхностном взгляде на нее видно, что это один из древнейших вариантов давно уже известных волшебных сказок и эпосов - о Синдбаде-мореходе и птице Рух, об Иванушке в подземном царстве или о герое нартского эпоса Сасрыкве, о даре скорохода, о приобретении волшебного помощника и т. д. Видимо, немалую роль играет то обстоятельство, что шумерские тексты всё еще доступны сравнительно узкому кругу специалистов.Но шумерологами эти памятники изучаются довольно интенсивно, как текстологически, так и стилистически, и проблемы, встающие перед исследователями, как правило, распространяются на весь доступный клинописный материал. До сих пор неясны многие места эпоса, интерпретации зачастую противоречивы, и к отдельным отрывкам и фразам текста приходится возвращаться по несколько раз.Один из вопросов, дебатирующихся в шумерологии, -являются ли сказания о Лугальбанде двумя самостоятельными произведениями или это один большой памятник. В любом случае ясно, что оба произведения тесно связаны и события одного непонятны без другого. Ясно также, что рассказ о Лугальбанде и Анзуде должен был следовать за историей о болезни Лугальбанды и его странствиях в горах. С моей точки зрения, не только внешние события и сюжет сближают оба памятника. Независимо от того, были ли эти тексты формально объединены шумерскими составителями и авторами, есть в них нечто, что делает эти рассказы единым целым: их объединяет внутренняя логика, которой подчинены все действия, поступки и образы героев, что я и постараюсь показать.Поэтому в данной работе приведено не только эпическое предание о Лугальбанде и Анзуде, но и почти целиком первое сказание в том виде, как мне удалось его собрать. Это примерно две трети текста, собранного из ранних изданий, в первую очередь из отрывков, рассыпанных в книге Вильке (который пользовался ими для приведения сравнений и разного рода сопоставлений), а также большой кусок текста, изданный израильским ассириологом В. Халло 1 W. Hallo, Lugalbanda Excavated-JAOS, vol. 103 n. 1,1983, p. 165-180.. Отсутствует самое начало произведения, о котором известно, что оно содержало пролог гимнического характера, типичный для большинства больших шумерских литературных памятников, рассказывающий о первых днях сотворения мира; предположительно (на основании сохранившихся каталогов) заглавная строка текста могла звучать: «когда небеса от земли».

-62-

После этого эпического введения рассказ переходит к изложению событий в Уруке: правитель Энмеркар готовится к походу на вражескую Аратту и собирает войско. Описание и характеристика участников похода в свою очередь оказываются введением к рассказу о самом Лугальбанде и о том, что произошло с ним. Самый конец текста, отсутствующий в публикации, говорит о принесении жертв главным богам, появлении месяца солнца, планеты Венеры и других сил мировой бездны Абзу 2  B. Alster.JCS 26 (1974). См. также: S. Cohen, "Studies in Sumerian Lexicography", in Kramer Anniversary Volume (AOAT, 25), 1976, p. 99-101. Сперва появляется месяц (377-386), затем - силы тьмы из Алсу (387-445), Инанна - как утренняя звезда Венера (446-475), наконец, встает солнце, и силы света и справедливости заполняют вселенную (476-490). Конец текста разрушен. (или Апсу).

Царь в те дни...(Лугалъбанда во мраке гор)

Энмеркар царь Урука Голова из Ниневии. 23 в. до н. э. Иракский музей. Багдад.Царь в те дни поход на град замыслил. Энмеркар, сын Уту,
В Аратту горную, страну пречистых Сутей, решил
отправиться.
Страну непокорную погубить он идет.
Он призыв объявил по градам.
Вестники трубят в рога по всем странам.
Призыв Урука идет с господином.
Призыв Кулаба идет с Энмеркаром.
Урук! Вздыманье его призыва - тяжелые тучи!
-63-
Облака грозовые, что земли достигают,
Могучею бурей уходят в небо. 
Как саранчу, что летит на посевы, 
Он людей своих собирает. 
Брат брату подает знаки. 
Царь, что во главе их идет, 
Во главе отряда своего идет, 
Энмеркар, что во главе их идет, 
Во главе отряда своего идет.
Сгрудились у края гор, словно овцы.
На плоскогорье, словно быки, толпятся.
Дорогу высматривают, пути выискивают.
По горам рыщут. Пять дней прошло,
На шестой - переправились через реку.
День седьмой пришел - и в горы они вступили.
Горы, где никто не ходил, пересекают.
Над потоком от болота змеиного подымаются слева.
Их владыка, бури седлающий,
Бога Уту сын, серебро драгоценное чистое,
От небес до земли его простирание.
Над головой его - лучи сияния.
Стрела на шлеме сверкает, что молния.
Урук топор боевой бронзовый знаком его дал ему в сиянии.
С этим знаком, как пес, пожирающий трупы, выступает он горделиво.
Их в те дни было семеро, воистину было их семеро. 
Питомцев, потомков Кулаба-града, воистину было их семеро. 
Семеро их, что богинею Ураш созданы, молоком дикой коровы вспоены. 
Герои могучие они, порождение Шумера они, семя государево они. 
В застолье Ана вскормлены, в руке его взращены. 
Семерица эта - главари главарям, 
Вожаки вожакам, 
Всем верховодам они верховоды.
Над тремя сотнями главари - на каждого по три сотни. 
Над шестью сотнями вожаки - на каждого по шесть сотен. 
Над великим множеством верховоды - на каждого великое множество.
С войсками своими отборными пришли к господину жрецу верховному.
-64-
И восьмой среди них - Лугальбанда.
Он едва прошел половину пути, половину пути,
Как болезнь в него вошла, боль головная в него вошла.
Как змею, топором разрубленную, так она его догнала,
Как газель, что в капкан попала, лицом к земле его прижала.
Свои хваткие руки повернуть он не может.
Свои ловкие ноги он не может поставить.
К призыву царскому ему не подняться.
На великие горы опускаются тучи.
В Урук отнести его - как отнести, не знают.
В Кулаб отнести его - как отнести, не знают.
В горах от холода клацают зубы.
В укромное место его приносят.
Стоянку, словно гнездо, ему устроили.
Финики, фиги, сыры во множестве,
Хлебцы сладкие, чем больные питаются,
Яйца с маслом, яйца, запеченные в масле,
В корзинку из пальмовых листьев уложенные.
Жир нежнейший, свежие сливки - провизию хлевов и загонов,
Пред ним, как на столе накрытом, чистом, они расставили.
Пиво сладкое, с сиропом из фиников смешанное,
На подставке запасы первосортного масла,
Как на стол, перед ним поставили.
Провизию, в ведро из кожи положенную,
Пишу, в мешок из кожи запрятанную,
Братья его, други его,
Как на судно урожаем груженное,
В головах у него в ущелье горном мрачном поставили. 
В мехах узких кожаных - да не выльется -
Пиво темное, питье пьянящее, пиво из эммера, 
Вино сладкое, что нёбу на вкус приятно, 
В головах у него в ущелье горном мрачном поставили, 
Ложе, словно дом, из мехов узких кожаных ему сделали. 
Травы, воскурения смолистые, смолы душистые 
Вкруг него они расставили,
В головах у него, в ущелье горном мрачном разбросали.
Его топор боевой, чей металл сверкающий - железо небесное,
Что в белых горах был выменен,
В головах у него положили они.
Его филигранный железный кинжал,
-65-
Что в черных горах был выменен,
К боку его они привязали.
Свои очи - колодцы, полные водою,
Светлый Лугальбанда широко раскрыл.
Свои губы - створки дверные солнца
Братьям своим он не открыл.
Приподняли затылок - нет дыхания.
Братья его, други его
Держат совет, советуются:
«Если брат наш с ложа, словно Уту, встанет,
Бог, что его поразил, удалится.
Если всё это он съест, если всё это он съест,
То сила к ногам его возвратится,
Дабы цепи горные он перешел, дабы гряды горные он пересек.
Но если Уту нашего брата
Отзовет к чистому сокровенному месту,
То здоровье члены его оставит,
И когда из Аратты возвращаться будем,
Отнесем его тело к кирпичам Куляба».
И как средь светлых коров разбросанных Нанны,
И как месячного бычка, что для возрастания за загородкою оставлен,
Так братья его и други его
Светлого Лугальбанду в ущелье горном оставляют. 
Со слезами и стонами, С воплями и рыданиями, В печали и в горести
Старшие братья, старшие братья Лугальбанды дальше в горы отправились.
Прошло два дня, как занемог Лугальбанда,
Два дня и еще половина,
Когда Уту взгляд на его стоянку бросил,
Дабы степные четвероногие твари головы к нему воздели.
Исполнился день, спустилась прохлада,
И тело его будто смазали маслом,
Но болезнь еще его не отпустила.
На небо к Уту воздел он очи,
Словно пред отцом родным, пред ним заплакал,
Свои руки благие во мраке гор к нему поднял:
«Уту, приветствую тебя, да не буду я больше болен!
Герой, сын Нингаль, приветствую тебя, да не буду я больше болен!
Уту, с братьями в горы ты дал мне подняться!
-66-
В мрачном горном ущелье, в ужасающем месте, да не буду я больше болен!
Там, где матери нету, где нету отца,
Где нет знакомых, где нету близких,
Там, где мать моя - «О, дитя мое!» - мне не скажет,
Братец мой - «О, мой брат!» - мне не скажет,
Соседка, что к матери в дом придет, обо мне не заплачет,
Боги-хранители материнские, боги- хранители отцовские об уходе,
Боги-хранители ограды - «Вот, исчез он!» - скажут! 
Незнакомый пес - плохо, человек незнакомый - ужасно, 
На путях неизведанных, что по краю гор вьются. 
О Уту, человек незнакомый - человек страшный! 
В месте гиблом да не растекусь водою, 
Землю горькую вместо зерна есть да не буду, 
В степи неизвестной, подобно палке, да не буду брошен! 
Дабы братья меня не дразнили, пусть не буду я больше болен! 
Дабы друзья надо мной не смеялись, пусть не буду я больше болен! 
Не явлю горам моей слабости!» И Уту внял его слезам,
Жизненной силе его в ущелье горном мрачном вернуться дал. 
Та, кто бедным радость, там, где поют и пляшут, 
Благородная блудница, что из ворот святого блудилища выходит,
Та, что ложе делает сладостным,
Она бедняку - пища радости,
Инанна, дочерь Зуэна,
Что ему в стране, как быку, главу воздела,
Ее блески-сиянья словно яркие звезды,
Ее звездный лик осветил горы,
И к Инанне, к небу воздел он взоры,
Словно пред отцом родным, он пред нею заплакал,
Свои руки благие во мраке гор к ней поднял:
«О Инанна, дом родной мне возврати, град родной мне возврати!
Град, где мать меня породила, со мною да будет, 
Как змее - пустынное место, со мною да будет, 
Великой царице, моей госпоже, тебе да несу мои плачи, 
Как скорпиону - земная расселина, со мною да будет! 
О госпожа моя, одетая пламенем...
Среди малых камней, драгоценных камней, среди их блистания, От вершин каменистых до земли каменистой

-67-
В когтях плоскогорья Сабум, 
В пасть-расщелину, в клюв ее брошенный, 
Да не оставлю руки-ноги мои в горах хашура-абрикоса». 
Инанна вняла его слезам.
Силы жизни его, словно спящего Уту, укрыла,
Как платком шерстяным, в тихой радости сердца закутала.
А сама к Кулабу отправилась.
Бык, пожирающий черное поле,
Светило, чистый телец, что встает на стражу,
Что как утренняя звезда освещает небо,
Свет сияющий в ночь проливает,
Зуэн, кого чтят как новый месяц,
Отец Нанна, что Уту-солнцу выпрямляет дорогу,
Владыка света, что сотворен для тиары,
Зуэн, дитя любимое Энлиля,
Бог, что украсой встает средь нёба,
Чьи лучи сиянья чисты и святы,
Чей лик освещает светом горы,
К Зуэну на небо глаза воздел он,
Как пред отцом родным заплакал,
Свои руки благие во мраке гор к нему поднял:
«Господин, кто в небе далеком к тебе не приходит?
Зуэн, кто в небе далеком к тебе не приходит?
Владыка, кто истину любит, кто зло ненавидит,
Зуэн, кто истину любит, кто зло ненавидит!
Истина в радости сердца к тебе праведностью приходит,
Справедливость, оковы ее развяжи!
Тополь евфратский, ствол великий, словно скипетр, для тебя возрастает,
Зло, оковы его не развязывай!
Зло пусть спереди уходит, сзади унесено будет!
Когда сердце твое встает во гневе,
То подобно змее, что яд выпускает, ты на зло слюною плюешься!»
Зуэн внял его слезам, жизнь ему подарил, 
Вернул крепость его ногам. 
Второй раз бык на горизонте появился. 
Бык над деревьями хашур встал.
Тот, кто щитом земли касается, чье око - око-близнец собранья,
Тот, кто щит из дома выносит, чье око - око-близнец мужа, 
Герой Уту свое сиянье, свой чистый блеск простер на небе. 
Лугальбанда! Его добрый гений с небес излился,
-68-
Его добрая Лама на стороне его встала,
Дабы бог, что терзал его, удалился.
Он очи возвел на небо к Уту,
Как пред отцом родным заплакал,
Свои руки благие во мраке гор к нему поднял:
«О Уту, пастырь ты страны, ты отец черноголовых!
Когда спать ты уходишь, люди с тобою спать уходят,
Герой Уту, когда ты встаешь, люди с тобою вместе встают!
Уту, пока нет тебя,
Птица не уловлена сетью, раб не спешит трудиться. 
Тому, кто один идет, ты тому товарищ-брат, 
О Уту, там, где двое идут, там воистину ты третьим идешь! 
Тому, кто схватил узду ты - охраняющие шоры. 
Бедняка, слабого, кому нечем прикрыться, 
Словно длинная ткань, свет лучей твоих кутает, 
Покрывает тело рабыни-должницы, словно одеяние белой шерсти.
И старикам, как и самым первым старцам, 
Пирование - свет лучей твоих, 
И ныне, как издревле, нежит их 
Свет твоих лучей, словно лучший елей. 
Бык величайший, прекрасный, могучий.
Герой, сын Нингаль, свет источающий, 
Ты судья человеков, бык шагающий.
Плуги их ты направляешь, ты устанавливаешь их на место, 
Песнопенья во славу твою сладки, они достигают тебя в небе! 
Герой, сын Нингаль, тебя прославляют воистину так, как тебе подобает».
И тогда он, справедливый, тот, кто советуется с Энлилем, 
Травам жизни расти повелел,
В быстром потоке, матери гор, воды жизни ему принес.
Травы жизни он ртом жует,
Воды жизни рукой зачерпывает.
Когда травы жизни в рот он взял,
Когда воды жизни рукой зачерпнул,
То, как из ловушки выскочивший,
С земли, словно жеребец, рванулся,
Словно отборный жеребец Шакана по горам несется,
Словно огромный могучий осел он скачет,
Словно стройный осел, быстрый в беге, мчится.
С ночи и до наступления дня он идет.
-69-
Горы, страну пустынную Зуэна, пересекает торопливо 
В одиночестве полном - ничье око, ни один человек его не видит.
Свою провизию в кожаном мехе, 
Свое имущество в мешке из кожи, 
То, что братья его и други его -
Воду холодную, как и хлеб засохший, - положили ему, 
Светлый Лугальбанда с собою из мрака гор поднял. 
Камень-огневик он взял.
Днище деревянного сосуда расколол, пред собою поставив, расщепил,
Затем другой камень взял И, друг о друга их ударив, 
Искры яркие получил, в поле их понес. 
Кремень-камень огонь взрастил.
Тот огонь плоскогорье, словно солнечный свет, озарил. 
Хлеба сладкого печь не умея, печки пред собой не имея, 
На семи углях тесто жертвенное он спек. 
Хлеб сам он ныне пек.
Камыш горный он с корнем вырвал, он стебли его оборвал, 
Тесто сладкое для выпечки хлеба белого он на него нанизал. 
Так, хлеба сладкого печь не умея, печки пред собой не имея, 
На семи углях тесто жертвенное он спек. 
Тот хлеб сам он ныне спек.
Зубр косматый, желтоватый, бык с воздетыми рогами, 
Бык усталый отдыхал.
Зубр рогатый горную землю, чистое место, копытом рыл. 
Лениво траву черную, словно ячмень, жевал. 
Абрикосы, словно семена, подбирал. 
Листву дерев, словно траву, перемалывал. 
В быстрых потоках воду пил.
Корень «мыльной» травы, чистой горной травы, объедал.
Когда пестрый зубр, горный бык по луговине брел,
Он, Лугальбанда, сам один деревянным орудием своим его пленил.
Он кустарник горный вырвал с корнем, он ветки его оборвал, 
Корни, что длинному камышу подобны, 
Светлый Лугальбанда ножом отрезал. 
Зубра бурого, быка горного, он веревкою привязал. 
Пестрый козел и козочка, вдвоем, козлы утомленные, козлы мохнатые,
Лениво черную траву, словно ячмень, жуют. 
Словно семена, абрикосы глодают.
-69-
Листву дерев, словно траву, перемалывают. 
В быстрых потоках воду пьют.
Корень «мыльной» травы, чистой горной травы, объедают. 
Когда козел с козочкою по луговине брели, 
Лугальбанда один деревянным орудием своим их схватил. 
Он кустарник горный с корнем вырвал, он ветки его оборвал, 
Корни, что длинному камышу подобны, 
Светлый Лугальбанда ножом отрезал.
Пестрого козла с козочкою, обоих их, им колени согнув, он
веревкою привязал В одиночестве полном - ничье око, ни один человек его не видел.
И тут одолел царя сон. Сон, страна склоненья затылка.
Словно искусный указ страны, словно рука, что рушит стену, 
Чье касание искусно, чья поступь искусна, 
Кто землю объемлет, Кто пределов достигнет,
Кто не знает начальников и надзирателей,
Нечто, дающее силу герою,
Как из чана Нинкаси, богини пива,
Лугальбанда! Воистину сон его одолел,
Травы «мыльные», чистые травы гор, ложем ему он сделал,
Одеялом чистейшей шерсти накрыл, белым льняным покрывалом окутал, 
Без служанки для омовений на месте свалил. 
Царь не во сне лежит - сновиденьем объят. 
В сновидении дверь не поворачивается, дверной колок не вращается.
Лживому - ложное, правдивому - истинное, 
И для радостей, и для горестей, 
Это он, запечатанная корзина богов, 
Это он, брачный чертог Нинлиль, 
Это он, советчик Инанны,
Бык одомашненный огненный, лев, человеками
Схваченный, дикий зубр, кто не живет,
Анзакар, бог сновидений,
Лугальбанде сам, словно бык, ревет,
Словно теленок чистой коровы, мычит:
«Кто мне пестрого тельца заколет?
Жир овечий кто мне изольет?
Мой топор боевой, чей металл сверкающий -
Железо небесное, да возьмет он,
-70-
Мой набедренный железный филигранный кинжал да схватит, 
Зубра пестрого, быка горного, словно силач, 
Поднимет, словно борец, повалит,
Пусть внутренности его вырвет, повернувшись к восходу солнца,
Козлу пестрому вместе с козочкой, пусть головы им обоим раздробит,
Дабы кровь их в яму излить,
Дабы жиру дать по равнине растечься,
Тогда змеи, в горах скользящие, запах жира того учуют».
Лугальбанда из сновидения вышел, от сна дрожит.
Глаза открыл - молчанье вокруг.
Он топор боевой, чей металл сверкающий - железо небесное, берет.
Зубра пестрого, быка горного, словно силач, поднимает, словно борец, его склоняет. 
Его внутренности вырывает, восходящему Уту их кладет. 
Козлу пестрому вместе с козочкой, обоим им, словно ячмень, головы раздробил,
Дабы кровь их в яму излить, Дать жиру по долине растечься.
И змеи, в горах скользящие, запах жира того учуяли
На самом восходе Уту-солнца...
Лугальбанда, Имя Энлиля призвав,
Ана, Энлиля, Энки, Нинхурсаг,
Он их пред ямою приглашает к пиру.
Там, в горах, где он выбрал место,
Жертвенный пир он устроил, он излил там возлиянья.
Пиво черное, медовуху, светлого эммера напиток,
Вино, что на вкус для питья столь сладко,
В поле, словно воду прохладную, излил он.
В лесного козла он нож вонзил.
Печень, черный хлеб в огонь он бросил.
Воскурение черным дымом, словно фимиам, взлетело.
Затем доброму жиру, дару Думузи, дал он вытечь.
Из этих приношений Лугальбанды
Ан, Энлиль, Энки, Нинхурсаг, всё лучшее они вкусили.
-71-

Лугальбанда в далеких горах блуждает... 
(Сказание о Лугальбанде и орле Анзуде)


Анзу гром птица страж горного прохода слуга ЭнлиляЛугальбанда в далеких горах блуждает,
В горах Забуа бродит отважно.
Матери нет с ним - не даст совета,
Нет с ним отца - не даст наставленья,
Разумного друга нет с ним рядом,
Помощника мудрого в размышленье.
Сам себе Лугальбанда помощник мудрый:
«Как бы орлу доставить радость,
Орлу Анзуду доставить радость,
Угодить бы его супруге,
С его орлицей, с его орленком,
Вместе с ними попировать бы!
Да будет со мною Нингуэна,
Та, что Ан в горах похитил!
Хозяюшка - украшение матери!
Нинкаси-хозяюшка, украшение матери!
Чан ее - лазурита зеленого,
Кувшин ее - серебра и злата,
Глоток ее пива - удовольствие!
Застольное пиво ее - наслажденье!
Один кубок бодрящего пива - и мчишься без устали!
Нинкаси с чаном да будет рядом,
Бесподобный напиток приготовить поможет,
Орел, напившись, возвеселится,
Анзуд, напившись, возвеселится,
В стан урукитов меня направит!
О Анзуд, подари мне путь к моим братьям!»
Издревле благородное древо Энки
Среди пестрокаменных гор Инанны,
Как великан, стоит на вершине,
Великан волосатый, заросший шерстью.
Его тень могучая далекие горы
Плащом покрыла, обвила покрывалом,
Его корни - гигантские змеи,
Семь рек Уту их питают.
А вокруг - безлесые горы.
Там змеи не вьются, скорпионы не ползают.
Там в листве «малая пташка»
Свила гнездо, отложила яйца,
Там в ветвях орел Анзуд
-72-
Гнездо устроил, орленка вывел,
А из чистых веток можжевельника и самшита
Орел над гнездом укрытие сделал.
Когда орел на рассвете расправляет крылья,
Когда Анзуд кричит при восходе солнца,
Земля в горах дрожит от крика...
Когти орла у него, зубы - акулы,
Дикий бык от него спасается в горы,
Горный козел несется в страхе!
Лугальбанда смекалист, поступает мудро:
В сладкую пищу - божье яство,
Раденье к раденью добавляя,
Мед вливает, мед добавляет.
В гнезде орлином перед орленком угощенье расставляет.
Птенец пожирает жир овечий,
А тот ему яство в клюв толкает.
Сидит орленок в гнезде орлином,
Он глаза ему сурьмою подкрасил,
Голову душистым можжевельником украсил,
Венец «Шугур» возложил на голову.
Выбрался Лугальбанда из гнезда орлиного,
Затаился, стоянку в горах безлесых устроил.
Гонит орел горных быков стадо.
Гонит Анзуд горных быков стадо.
В живого быка когти вонзил -
Быка убитого на шею взвалил.
Воды в бурдюк десять гуров влил.
Взмыл орел ввысь с ношей,
Взмыл Анзуд ввысь с ношей.
Подлетая, крикнул орел у гнезда,
Подлетая, крикнул Анзуд у гнезда,
Птенец не откликнулся из гнезда.
Второй раз крикнул орел у гнезда,
Птенец не откликнулся из гнезда.
Раньше кричал орел у гнезда,
Птенец откликался в ответ из гнезда.
Теперь кричит орел у гнезда,
Не откликается птенец из гнезда.
Застонал орел, несутся стоны к небу.
Завопила орлица, пронзают вопли бездну.
Орел стенаньями своими,
Орлица рыданьями своими
Загнали горных богов Ануннаков,
-73-
Как муравьев, в земные расселины. 
Говорит орел своей орлице, 
Говорит Анзуд своей орлице:
«В моем гнезде дыханье страха, как в великих загонах Нанны.
Мое гнездо предвещает ужас, как хищники, свившиеся в драке!
Кто птенца из гнезда похитил?
Моего орленка из гнезда похитил?»
Вот орел к гнезду приближается,
Вот Анзуд к гнезду приближается,
Как жилище богов, гнездо сияет.
Сидит в гнезде его орленок,
Глаза сурьмой ему кто-то подкрасил,
Голову душистым можжевельником украсил,
Венец «Шугур» возложил на голову.
Орел хвалу себе возносит,
Анзуд хвалу себе возносит:
«Я - вершитель судеб быстротекущих потоков!
Я - око истины, светлый советчик Энлиля!
Мой отец Энлиль меня поставил,
Привратником гор меня назвал он!
Я судьбы решаю - кто их изменит?
Я слова изрекаю - кто их изменит?
Тот, кто гнездо мое изукрасил,
Если ты бог - одарю тебя Словом,
Другом моим навеки станешь!
Если ты смертный - наделю Судьбою,
Да не встретишь, в горах соперников,
Могучий герой, одаренный Анзудом!»
Лугальбанда в страхе и в радости,
В страхе сердца, в радости сердца,
Орлу вкрадчиво отвечает,
Анзуду вкрадчиво отвечает:
«О орел, в зеленых рощах рожденный!
О Анзуд, в зеленых рощах рожденный!
В водоемах плещешься, омываясь!
Предок твой Ан, вершитель судеб,
Вложил в твои руки небо, положил к твоим ногам землю!
Раскинул ты крылья по небу сетью!
В горные стада вонзаешь когти!
Твоя спина - таблицы в знаках!
Бока - Змеебог, рассекающий воды!
Нутро - сад, цветущий на радость!
Со вчерашнего дня я здесь обретаюсь, тебя дожидаюсь!
-74-
Орлица мне матушка, - говорит, -
Ты мне батюшка, - говорит, -
Да станут мне братьями твои орлятки.
Со вчерашнего дня я тебя ожидаю в горах безлесых.
Твоя орлица! Да осмелюсь ей пожелать здоровья!
Да осмелюсь тебе пожелать здоровья! 
Да попрошу у тебя Судьбы!»
Орел сам вышел к нему, радуется ему,
Анзуд сам вышел к нему, радуется ему.
Говорит Анзуд светлому Лугальбанде:
«Ну что ж, мой Лугальбанда,
Как ладья с серебром, как ладья с зерном,
Как ладья, плодами груженная,
Как ладья, овощами полная,
Как ладья урожая богатого,
К кирпичам Кулаба победно вернись!»
Лугальбанда, кто смотрит в корень, не принимает дара.
«Как у Шары, любимого сына Инанны,
Заблестят твои стрелы лучами солнца,
Засияет лук, как ясный месяц!
Да разят твои грозные стрелы, как змеи!
Как топор рассекает рыбу, заклинанием их направишь,
Как балки для плота, соберешь их в связку!»
Лугальбанда, кто смотрит в корень, не принимает дара.
«Подобно Нинурте, сыну Энлиля,
Шлемом "Лев Битвы" главу покроешь!
Щитом-защитой, горой могучею, свою мощь удвоишь!
Вражьи страны сетью накроешь,
Во град вернешься с даром победным!»
Лугальбанда, кто смотрит в корень, не принимает дара.
«Изобилье светлых маслобоен Думузи,
Жир всего мира да будет с тобою!
Молоко всего мира да будет с тобою!»
Лугальбанда, кто смотрит в корень, не принимает дара.
Словно птичка речная, что облетает болото, орлу отвечает.
Орел слух к нему склоняет.
Говорит Анзуд светлому Лугальбанде:
«Что же ты, мой Лугальбанда!
Одари же меня заветным желаньем!
Бык-упрямец идет по следу.
Хромой осел на верной дороге. Не нарушу слова! 
Судьба твоя - в твоих желаньях!» 
Светлый Лугальбанда ему отвечает:
-75-
«Да бегут мои ноги без утомленья!
Да будут руки полны силой!
Раскину их в беге, и не ослабнут!
Как солнечный луч, как звезда восхода,
Как семь огненных бурь Ишкура,
Пламенем взметнусь, молнией спущусь!
Куда взоры смотрят, хочу отправиться,
К желанному краю стопы направить!
Добраться до мест, куда сердце влечет!
Развязать сандалии, где сердце велит!
И если Уту пожелает, дабы в Кулаб, мой град, я вернулся,
Мой супротивник да не возрадуется.
Мой супостат - "Он вернулся!" - воскликнет!
Твой образ в дереве на диво всем изготовлю!
Твое имя в Шумере да будет прославлено!
Достойно в храмах великих богов установлено».
Отвечает Анзуд светлому Лугальбанде:
«Да бегут твои ноги без утомленья,
Да будут руки полны силой!
Раскинешь их в беге, и не ослабнут!
Как солнечный луч, как звезда восхода,
Как семь огненных бурь Ишкура,
Пламенем взметнешься, молнией опустишься!
Туда, куда взоры смотрят, отправишься,
К желанному краю стопы направишь!
Куда сердце влечет тебя, доберешься,
Где сердце велело, там развяжешь сандалии!
И когда пожелает Уту, и в Кулаб, твой град, ты вернешься,
Твой супротивник да не возрадуется.
Твой супостат - "Он вернулся!" - воскликнет!
Мой образ в дереве на диво всем изготовишь!
Мое имя в Шумере да будет прославлено!
Достойно в храмах великих богов установлено!
Как скороход, зашнуруешь сандалии,
Над Евфратом и рвами понесут тебя ноги».
Хлеб в дорогу ему не нужен,
Только оружье берет он с собою.
В поднебесье Анзуд несется,
По земле Лугальбанда несется.
Орел с небес озирает землю, высматривает войско урукское. 
Лугальбанда с земли следит за пылью, вздымаемой войском урукским.
Говорит орел светлому Лугальбанде:
-76-
«Послушай меня, мой Лугальбанда,
Совет тебе дам, прими совет мой,
Слово скажу, со вниманием выслушай!
Всё, что я тебе говорил, судьбу, которой тебя одарил,
Друзьям своим не открывай,
Братьям своим не передавай!
В сердце добро со злом живет. Так-то вот!
Ну, я - к своему гнезду, ты - к войску своему!»
Орел к гнезду своему возвращается.
Лугальбанда к братьям держит путь.
Как птица из светлых тростниковых зарослей,
Как боги Лахама из бездны Абзу,
Как тот, кто с небес на землю спустился, -
Лугальбанда средь войск отборных, среди собратьев появился.
Завопили, закричали братья.
Братья его, други его
Пристают с расспросами к Лугальбанде:
«Ах, наш Лугальбанда, как же ты здесь очутился?
Словно воина, в битве павшего, войско тебя оставило.
Жира свежего ты не ел,
Молока чистого ты не пил,
Кто одиноко в горах неприступных скитается,
Не возвращается. Как ты вернулся?»
Снова братья и други его
Приступают с расспросами к Лугальбанде:
«Изобильные горные реки,
Где от берега берега не увидишь,
Как пересек ты? Выпил воду речную?»
Светлый Лугальбанда им отвечает:
«Изобильные горные реки,
Где от берега берега не увидишь,
Бедрами едва касаясь, что воду из бурдюка выпивал.
Как волк яростен, я рычал, травы речных долин поедал.
Как голубь тучный, землю топтал, «мыльные» травы гор пожирал».
О, Лугальбанда! Братья его, други его
Россказни эти приняли с верою.
Как воробьи, что держатся стаей,
Обнимали его, целовали его,
Как птенца «длинноножки», что сидит в гнезде,
Кормили его, поили его,
Светлого Лугальбанду, излечили они его.
Затем все, как один, за ним в Урук двинулись.
-77-
Как поле на ветру, змеясь, горы пересекают. 
В двух двойных часах пути до города, 
Перед укреплениями Аратты, 
Окопались войска Кулаба и Урука. 
Из города дротики - что дождь из тучи, 
Как тяжелый град, летят камни, 
За стенами Аратты - гам и кличи.
День проходит, истекает месяц, уж и год к матери своей вернулся,
Новый урожай дарует небо.
Они же злобно на поля смотрят, страх забирается под самую кожу.
Как тяжелый град, летят камни,
Загромоздили пути-дороги,
Горные деревья стеною встали.
Драконами свились друг с другом.
Как к городу подойти, никто не знает,
И в Кулаб пойти никто не отважится.
Тогда Энмеркар, сын Уту,
Задрожал, зарыдал, исторг вопли.
Кого в город послать он разыскивает,
Посланца в Кулаб отыскивает.
Но никто не скажет: «Пойду в город!»
Никто не скажет: «В Кулаб отправлюсь!»
К отрядам наемников он обращается.
Но никто не скажет: «Пойду в город!»
Никто не скажет: «В Кулаб отправлюсь!»
К отрядам лазутчиков обращается.
Но никто не скажет: «Пойду в город!»
Никто не скажет: «В Кулаб отправлюсь!»
Вновь к отрядам наемников обращается.
Но никто не скажет: «Пойду в город!»
Никто не скажет: «В Кулаб отправлюсь!»
К отрядам лазутчиков вновь обращается.
Один Лугальбанда средь всех подымается, так он молвит:
«Вождь мой! Я в город пойду! Пусть никто не идет со мною!
Я один в Кулаб пойду! Пусть никто не идет со мною!» -
«Ну что ж, иди в город, пусть никто не идет с тобою.
Один в Кулаб пойдешь - иди! Пусть никто не идет с тобою!
Клятву небес и земли призываю -
Великие Сути Кулаба да будут с тобою!»
В справедливом собрании воинов,
Во дворце, воздвигнутом как твердыня,
-78-
Богиня ИнанаЭнмеркар, сын Уту, Твердое слово Инанне послал:
«С тех пор как владычица - сестра моя, светлая Инанна, 
В горах камней драгоценно сияющих 
Светлым сердцем своим меня избрала, 
К кирпичам Кулаба вступить дозволила, 
Воистину был Урук болотом, водой покрытым, 
Воистину были сухие кочки, тополями заросшие, 
Воистину сухой тростник в зарослях с зеленым мешался. 
Милостью Энки, владыки Эреду, 
Я тростник сухой вырвал, воду я отвел. 
Полвека я строил, полвека трудился. 
И во всем Шумере и Аккаде
Поднялись Марту, племена кочевые, что не ведают хлеба.
Стена Урука, как птичья сеть, распростерлась над степью.
Но ныне Большая Земля погребла мое ликованье.
Как корова с теленочком связана, войско мое со мною связано.
Но как дитя, что, на мать разгневавшись, город покинуло,
Владычица - сестра моя, светлая Инанна,
У кирпичей Кулаба меня покинула.
Если город она любит, а меня не любит,
То зачем город ко мне привязала?
Жрица небес! Как Анзуд птенца,
Меня оставила,
Светлый лик отвратила!
Да дозволит к кирпичам Кулаба вернуться!
Копье мое к тем дням готово,
Но щит мой она разбила!
Владычице - сестре моей, светлой Инанне так скажи!» 
Светлый Лугальбанда из дворца выходит. 
Братья его, други его,
Как пса-чужака в стае диких псов, хватали его, рвали его!
Как осел-чужак, из стада ослов ловко выскользнул он!
«Ну, ступай в Урук за господина,
За Энмеркара, за сына Уту». -
«Да, в Кулаб я пойду один, совсем один,
И никто не пойдет со мною», - так он молвит им.
«Отчего один-одинешенек кладешь голову на дорогу?
Словно воина, в битве падшего, войско тебя не бросило ли?
Если добрый Удуг наш не встанет рядом,
Наша добрая Лама не пойдет с тобою,
На нашей стоянке тебе не стоять,
В нашем жилище тебе не жить,
-79-
По нашим дорогам тебе не бродить!
Тот, кто в горах неприступных скитается,
Не возвращается! И ты не вернешься!» -
«Да уж издавна известно, и доподлинно,
Что со мною вы в Земле Большой не встанете\»
О, Лугальбанда! Сердца его братьев рвутся,
Сердца друзей беспокойно бьются.
Хлеб в дорогу ему не нужен,
Только оружье берет он с собою.
От подошвы горы к вершине и в низину,
От границ Аншана до «главы Аншана»
Пять гор, шесть гор, семь гор пересек
И к полночи к трапезе светлой Инанны поспел.
К кирпичам Кулаба приблизился в радости.
Госпожа его, светлая Инанна,
Восседает там в своем покое.
Перед ней склонился, на земле распростерся.
Как она на пастуха Амаушумгальанну смотрит,
Так на светлого Лугальбанду она посмотрела.
Как она с сыном своим Шарой разговаривает,
Так со светлым Лугальбандой заговорила:
«О мой Лугальбанда!
По какому делу из города пришел?
Как один из Аратты прибрел?»
Светлый Лугальбанда ей отвечает:
«Вот что Энмеркар, сын Уту, сказал, вот что прибавил: 
"С тех пор, как владычица - сестра моя, светлая Инанна, 
В горах камней драгоценно сияющих 
Светлым сердцем своим меня избрала, 
К кирпичам Кулаба вступить дозволила, 
Воистину был Урук болотом, водой покрытым, 
Воистину были сухие кочки, тополями заросшие, 
Воистину сухой тростник в зарослях с зеленым мешался. 
Милостью Энки, владыки Эреду, 
Я тростник сухой вырвал, воду я отвел. 
Полвека я строил, полвека трудился. 
И во всем Шумере и Аккаде
Поднялись Марту, племена кочевые, что не ведают хлеба, 
Стена Урука, как птичья сеть, распростерлась над степью. 
Но ныне Большая Земля погребла мое ликованье. 
Как корова с теленочком связана, войско мое со мною связано. 
Но как дитя, что, на мать разгневавшись, город покинуло, 
Владычица - сестра моя, светлая Инанна,
-80-
У кирпичей Кулаба меня покинула!
Если город она любит, а меня не любит,
То зачем город ко мне привязала?
Жрица небес! Как Анзуд птенца,
Меня оставила,
Светлый лик отвратила!
Да дозволит к кирпичам Кулаба вернуться!
Копье мое к тем дням готово,
Но щит мой она разбила!
Владычице-сестре моей, светлой Инанне так скажи!"». 
Светлая Инанна ему отвечает:
«Ныне в сверкающих водах, в сверкающих реках, 
В потоках лазурных струй Инанны, 
У истоков вод, на лугах-берегах долинных,
Рыба, мохнатая как козленок, сладкую луговую траву пожирает, 
Маленькая крапивница-рыбка «мыльную» горную траву пожирает,
Исполинская рыба, что как бог между рыбами, 
Среди них резвится, хвостом играет.
Блестит чешуя ее хвоста в священном месте, средь сухих тростников.
А вокруг тамариски растут в изобилии. 
Пьют тамариски воду болот. 
И стоит одиноко, стоит одиноко, 
Тамариск в стороне стоит совсем одиноко. 
Если Энмеркар, сын Уту,
Тамариск тот срубит, из ствола его чан выдолбит,
Сухой тростник в священном месте - с корнями он его вырвет,
Исполинскую рыбу, что как бог между рыбами, играет-плещется,
Эту рыбу поймает, сварит, украсит,
На мече боевом Инанны съест,
Войска его сдвинутся с места,
Жизнь Аратты поглотит пучина,
Серебро очищенное он захватит,
Лазурит шлифованный он захватит,
Мечом и огнем ее завоюет,
Все литейные формы Аратты возьмет с собою.
Зубцы Аратты - лазурит зеленый,
Стена и башни - глянцево-красные,
Глина ее - оловянные слитки - «небесная глина»,
Что добыта в горах лесистых».
Светлый Лугальбанда! Хвалебная песнь - тебе!
-81-

 Метафорическое изображение птицы АзудИтак, огромная птица, «мушен Анзу(д)», предстала перед нами во всем своем могуществе и великолепии. В тексте она орлом не названа, если не считать сравнения в строке 47 -«когти орла» («хурин»), Возможно, перевод «орел» слишком категоричен и следовало бы оставить «птица». Но существительное женского рода не может передать ощущение силы и могущества, необходимое для создания образа, каким он дан в тексте.
Образ Анзуда в этом сказании практически покрывает все другие упоминания его в литературе. Внешний облик, местожительство, привычки, образ жизни, сверхъестественные возможности, роль в мироздании, связь с высшими силами, верховными богами, и даже характер - всё дано в тексте, причем настолько ощутимо и выпукло, что зрительные картины возникают как бы сами собой.
Огромное, единственное в своем роде одинокое дерево в неприступных горах растет на самой вершине. Его могучие корни, питаемые семью (подземными?) источниками, сравниваются с гигантскими змеями (причем не просто огромными: в тексте «муш-саг-риб» - «главная гигантская змея»). Образ змеи присутствует и в следующей картине: «не спешат к нему змеи...» Почему избегают змеи этого места?
Да оттого, что там в ветвях «малая пташка» («воробышек»)3 Buru-az, буквально означает «воробышек», К. Вильке дает перевод «Barenvogel». свила себе гнездо. Укрытие из сверкающих белых веток гигантского можжевельника (па-муль-мулъ-ла-би), тоже не случайный образ, - это священная сень из священных деревьев, подобная тем, что возводили в своих храмах шумерские владыки, снаряжая за драгоценными деревьями далекие экспедиции4 Ср., например, текст Энанатума I (- XXV в. до н. э.): L. Heuzey, Е. de Sarzec, Decouvertes en Chaldee Paris, 1884-1912, № XLVI. Перевод текста в кн.: Афанасьева В. Гильгамеш и Энкиду, эпические образы в искусстве. Л., 1979, стр. 92-93.. Характерен (и отнюдь не случаен для шумерской литературы) прием, к которому прибегает автор сказания: вначале дано описание места действия издали, затем, как бы сужая наше зрение и приближая тем самым к нам малую точку и увеличивая крупным планом, автор придвигает к нам жилище птицы.

-82-

Следующий абзац - ввод действующего лица. Но он начинается не с описания птицы, а с рассказа о ее крике, о том впечатлении, которое этот крик производит на всё окружающее (трясется земля и в ужасе убегают животные). После этого, очерченная буквально двумя штрихами, предстает перед нами огромная птица, как бы выхваченная зрением в ее мгновенном полете. И таким же мгновенным видением создано представление о ее чудовищной силе, о мощи удара.
Но на этом представление о ее внешнем облике не заканчивается - гимн-восхваление Лугальбанды, «дрожащего от страха и радости» при виде птицы, завершает картину:
«Твоя спина - таблицы в знаках, бока - Змеебог (букв. «Нирах»), рассекающий воды (букв. - «пестрящий воды» или даже «пестрый Нирах воды»), твой живот - цветущий зеленый сад».
Следующие строки кажутся прямой параллелью к изображениям на убайдском фризе или сценам из глиптики: «Свои крылья ты в небесах раскинул над ними сетью, на земле твои когти диких горных быков и горных баранов сваливают».
Есть в тексте и указание на то, что изображения Анзуда в Шумере существовали: «Твою статую, вырезанную в дереве, прикажу изготовить (букв, «вырезать») на диво, (и) поставлю (?), твое имя заставлю сиять, в храмах великих богов достойно оно будет установлено».
Но не одной только телесной силой обладает Анзуд. Оказывается, он еще имеет особые свойства магической власти над миром: «Если ты Бог, одарю тебя Словом... если смертный - награжу Судьбою».
Причем бог, награжденный (нареченный) Словом, станет Анзуду другом, а смертный человек не будет иметь себе равных среди смертных же. Значит, если только птица не похваляется, как на то намекает автор («Анзуд сам себе хвалу возносит»), она не только равна богам, но в каком-то смысле и выше богов.
Откуда же у нее такая власть? И на этот вопрос сам Анзуд дает ответ: он - «око» истины, верховный бог Энлиль поставил его в горах стражем. Стражем чего? Горы - самое высокое пространство для обозрения, это как бы край земли и неба, Анзуд поставлен перед горами «запирать горы, как двери».

-83-

В тексте игра слов: «иги-ба би-ин-таб-ен» - «поставлен перед» и «иги-таб» - «два глаза». Анзуд следит «во все глаза за землею и небом».
Оттого-то он и может сказать: «Если Судьбу я определяю, кто ее изменит? если Словом я нареку, кто его преступит?» О сверхвласти Анзуда над двумя мирами хорошо осведомлен и Лугальбанда, который ему говорит: «Предок твой Ан (небо), властитель доль (?), положил небо к твоим рукам, положил землю к твоим ногам». Можно ли думать, что в этих словах заключены просто метафоры и образные сравнения, а не выявляется через них таинственная суть этого загадочного существа? В следующем отрывке в полном соответствии с канонами волшебной сказки демонстрируется всемогущество тайной силы: благодарный Анзуд поочередно предлагает Лугальбанде разнообразные дары, воплощающие человеческие представления о благополучии:
- богатство («как ладья с серебром, как ладья с зерном...»);
- воинскую доблесть, воинскую удачу («заблестят твои стрелы лучами солнца»);
- победительную силу героя («подобно Нинурте, сыну Энлиля, шлемом "Лев битвы" главу покроешь...»);
- изобилие скотовода («изобилье светлых маслобоен Думузи, жир всего мира...»);
Но Лугальбанда, который прекрасно знает, чего он хочет, не принимает дара (ср. в русских сказках - «тебе будут предлагать то-то и то-то, а ты проси маленькую шкатулочку...»; Ааrnе Tompson, № 313в). Так же хорошо это знает и Анзуд, ибо после всех заманчивых предложений и, соответственно, отказов он иронически-заманчиво поощряет: «Смелей, давай же, Лугальбанда, одари же, наконец, желанием сердца, упрямый бык идет по следу, хромой осел на верном пути»5 Этот перевод был дан мною только при подготовке текста к новому изданию. К. Вильке считал, что слова относятся к Лугальбанде, но Анзуд в раздражении ругает его. В первом варианте я ошибочно предположила, что речь идет о пословицах и поговорках, непонятных нам.

-85-

Энлиль - верховный бог ШумерЛугальбанда хочет получить дар скорохода, в реальном же воплощении, как он это представляет, - дар свободного полета в пространстве:
«Да бегут мои ноги без утомления, да будут руки полны силой, раскину их в беге, да не ослабнут! Как солнечный луч, как звезда восхода, как семь огненных бурь Ишкура, пламенем взметнусь, молнией спущусь...»
Анзуд награждает этим даром Лугальбанду, но при этом дает ему совет: сохранить свою тайну, не раскрывать ее даже братьям. Снова мотив, распространенный в мировом фольклоре, где обычно он сопровождается более жестоким, чем в нашем сказании, условием: запретом открывать тайну и неминуемыми бедами-наказаниями в случае ее нарушения (ср. неоднократно в сказках - получение дара понимания языка птиц и зверей, часто, кстати, от змеи, нарушение запрета, жестокие беды). А откуда Лугальбанда получил способность разговаривать с Анзудом, понимать его, быть понятым им? Или это обычная сказочно-мифо-эпическая условность, своего рода литературный прием? В данном тексте, может быть, это всего лишь прием, но возможно, что многое из того, что происходит с Лугальбандой в этом сказании, каким-то образом зависит от тех событий, что произошли с ним до того, как он встретил Анзуда (вспомним, что встреча его с Анзудом не случайна, Лугальбанда стремится к ней, ищет ситуацию, которая помогла бы ему приблизиться к птице, ее не опасаясь).
Откуда вообще Лугальбанда мог узнать, что именно Анзуд поможет ему добраться до войска, оставившего его в горах? Вообще, о чем повествует первое сказание о Лугальбанде?
Оно начинается описанием подготовки к походу в непокорную враждебную страну - далекую таинственную Аратту. Обратите внимание, второй эпос заканчивается рассказом об Аратте и советами богини, как можно достичь победы. Узнает об этом как раз Лугальбанда. Но в начале повествования он не в центре событий, поход возглавляет верховный жрец Урука и Кулаба Энмеркар и семь его могучих полководцев. С ними идет «призыв» Урука и Кулаба - молодые люди, способные носить оружие (так же, как в рассказе о походе Гильгамеша за священными кедрами).

-86-

 О Лугальбанде сказано лишь, что он - восьмой и, видимо, самый юный. Очень скоро, однако, всё действие сосредоточивается именно на нем: Лугальбанду настигает тяжелая болезнь. Он становится препятствием для продвижения и так уже заблудившегося и подвергшегося многим испытаниям войска. После долгих колебаний «братья и други его» решаются бросить Лугальбанду. Они оставляют его в неприступных горах, снабдив провизией и совершенно не надеясь на его выздоровление. Он лежит в горах на ложе, сооруженном ему соратниками, со своим боевым оружием в головах и на груди, окруженный разнообразнейшим провиантом и благовонными воскурениями, практически как погребенный воин, снабженный погребальными жертвами. Он уже и оплакан своими братьями - те уходят «со слезами, стонами, с воплями и рыданьями, в печали и в горести». Однако Лугальбанда не умирает. Пролежав в бессознательном состоянии (или в сознании, но не в силах двинуться) два дня, он ощущает на себе тепло солнечных лучей и обращается с мольбой к богу солнца. «И Уту внял его словам - жизненной силе его... вернуться дал». Следующее обращение Лугальбанды - к богине-Инанне, выступающей здесь в своей космической ипостаси - планеты Венеры. Инанна помогает Лугальбанде сделать еще один шаг к выздоровлению - она «его жизненные силы... укрыла, закутала» (т. е., видимо, привела в стабильное состояние). Наступает ночь, и Лугальбанда простирает в мольбе руки к богу Луны - Нане-Зуэну, тому, «кого чтут, как новый месяц», т. е. к молодому лунному серпу. «Зуэн внял его слезам, жизнь ему подарил, вернул крепость его ногам». Но окончательно завершает выздоровление Лугальбанды снова солнечный бог Уту. Если в первой своей мольбе Лугальбанда обращался к вечернему закатному солнцу, то теперь, укрепленный и другими светилами, он может воздеть руки к солнцу рассвета, во всей своей силе вставшему в небе. И когда Уту встает в небе, к Лугальбанде возвращаются его личные боги-хранители -«добрый гений, дух жизненной силы Удуг изливается на него сверху с небес («ан-та») и «добрая Лама» становится на его сторону. Тогда бог болезни перестает терзать его и удаляется. 

-87-

Богиня ИнанаСобственно говоря, Лугальбанда полностью здоров. И всё же он снова обращается к Уту с молитвой. Он восхваляет справедливость бога, подчеркивая его незримое присутствие во всяком деле и возле каждого трудного деяния: «тому, кто один идет, ты тому товарищ-брат... там, где двое идут, ты воистину третьим идешь, тому, кто схватил узду, ты охраняющие шоры...». Он просит еще чего-то у солнца, и он хорошо знает, что ему нужно (так же, как впоследствии общаясь с Анзудом). И Уту хорошо знает, что нужно Лугальбанде. «И тогда он, справедливый, тот, кто советуется (или посоветовался) с Энлилем, травам жизни расти повелел... воды жизни ему принес...». Травы жизни и воды не только завершили выздоровление Лугальбанды, они дали ему совершенно новое качество силы. Он несется один в пустынном мраке по горам, «словно могучий огромный осел... словно отборный жеребец Шакана». И в ночи, в полном одиночестве он совершает удивительные вещи: разжигает огонь, причем делает это так, как будто только что сам для себя открыл секрет разжигания огня, -раскалывает деревянный сосуд, хранилище пищи, данной ему с собой, находит кремневые камни и, потерев их друг о друга, добывает огонь. Затем печет на семи углях жертвенное тесто. Ни того ни другого он, видимо, сам раньше никогда не делал, ибо рефреном ко всем его действиям подчеркивается: «печки пред собой не имея, хлеба сладкого печь не умея...» Городской человек, пользующийся услугами современной ему цивилизации, он как будто возвращается к неким началам, основам ее. Но почему? Ведь в тексте неоднократно говорится, что братья оставили ему достаточно пищи и даже сверх меры. Следовательно, отнюдь не необходимость добыть себе пропитание вынудила Лугальбанду делать то, что делают люди «от начала начал», когда основы культуры только закладываются. И последующие действия Лугальбанды не связаны с необходимостью добычи, хотя может показаться, что он снова заботится о своем пропитании - собственными усилиями он ловит диких животных. И снова не просто диких животных, а сытых и усталых, т. е. таких, какими, скорее всего, и были первые дикие животные, пойманные когда-то, когда люди начали приручать животных. 

-88-

Он ловит их самодельным оружием и связывает только что сплетенной им веревкой, опять-таки создавая впечатление, что он совершает «действа», ему совсем незнакомые до сих пор (или как будто бы незнакомые). Действа «от начала начал». Мало того, хотя Лугальбанда и делает всё как надо, он в то же время и не знает, к чему он стремится, какой цели добивается (или опять-таки «как будто» не знает). «И тут одолел царя сон». Он свалил его совершенно неожиданно, победил его, усталого, и тот не смог ему сопротивляться. Но ведь и это действо не случайно, оно из того же ряда, что и предшествующие, ибо Лугальбанда оказывается в вещем сновидении, которое напало на него и победило, которое лжи дает ложь, а истине -истину: Лугальбанде является не кто иной, как сам бог сновидений Анзакар. От него Лугальбанда получает совершенно четкие указания, что именно он должен выполнить. И оказывается, что Лугальбанда, как бы сам того не подозревая, ловил животных для принесения их в жертву Анзакару. И жертвенное тесто пек Лугальбанда для жертвы. Если сперва Лугальбанда подготовил «хлебную жертву», то теперь он должен принести жертву кровавую, пролить кровь животных, «дабы кровь их в яму излить, дабы жиру дать по долине растечься...» Эти излитые кровь и жир должны учуять змеи, «в горах скользящие». Они должны стечься к жертве. Но сама жертва предназначена не для них, точнее, не только для них: это пир богов, где должны излиться пиво и вино, где сжигаются печень и хлеб, и на запах воскурений и жертв сойдутся верховные боги: Ан, Энлиль, Энки, Нинхурсаг. Но почему-то сам Лугальбанда всего этого не знает без вещего сна, и все его действия ровно настолько же сознательны, насколько интуитивны. С момента своего выздоровления он живет и действует как в сновидении. Конец текста известен по пересказу Халло: перед Лугальбандой появляются и выстраиваются планеты, способствующие его выздоровлению, - Солнце, Луна, Венера. Кажется, появляются еще и Плеяды (?) или силы тьмы. Лугальбанда, таким образом, получает особые силы, особую способность видения, разрешение на особое общение с высшими силами. Вот почему он может отправиться на поиски «стража мира», вот откуда он знает, как ублажить Анзуда, и имеет возможность общаться с тем, кто принадлежит двум пограничным мирам.

-89-

Именно поэтому он, и только он, способен отправиться к богине Инанне уже в другой ее ипостаси - покровительницы Урука и «сестры» Энмеркара - с посланием урукского владыки и узнать от нее, какими волшебными (а по внешним действиям - вполне реалистичными) средствами можно снять «чары» и добиться победы над Араттой.
Но несмотря на то, что события второго сказания (или второй части сказания) происходят в более волшебной и сказочной атмосфере, чем всё происшедшее в начале (заболел молодой человек, был оставлен войском, поправился, начал блуждать в горах, и т. д.), они окутаны гораздо меньшей дымкой таинственности, чем одинокие блуждания Лугальбанды в первом эпосе. И сам Лугальбанда обрисован в нем иначе. По поведению, рассуждениям, уменью использовать ситуацию он больше похож на сметливого и удачливого (а иногда по виду и чуть придурковатого) «добра молодца» сказочного фольклора, чем, скажем, на героя эпического сказания, какими являются Энмеркар и Гильгамеш в шумеро-аккадской литературе, развитие образов которых, становление и героические поступки происходят в соответствии с традиционными эпическими канонами (Тариэл, Автандил, Сасрыква, Добрыня Никитич, и т. д.). Образ Лугальбанды, такой различный в обоих сказаниях, не вписывается в ряд героических типов, так же как и сами произведения, условно обозначаемые как «эпос», строго говоря, этому определению не соответствуют.
Если мы попробуем рассмотреть, из каких событий составлено сказание о Лугальбанде и Анзуде, то увидим, что композиционно оно распадается на три больших части, каждая их которых в свою очередь составлена из более мелких эпизодов:

-90-
I. Лугальбанда и Анзуд

а) Замыслы Лугальбанды (включающие маленький гимн-восхваление богине пива Нинкаси).
б) Птица Анзуд и ее жилище.
в) Лугальбанда готовит птице еду.
г) Охота Анзуда.
д) Тревога Анзуда.
е) Анзуд и Лугальбанда: ублажение птенца, дары птицы, желание Лугальбанды.

II. Лугальбанда в войсках Энмеркара

а) Появление Лугальбанды.
б) Радость и удивление братьев, их расспросы.
в) Отправление в Аратту.
г) Невозможность попасть в Аратту.
д) Обращение Энмеркара к войскам.
е) Готовность Лугальбанды идти в Кулаб.
ж) Энмеркар диктует письмо Инанне.
з) Недовольство братьев.

III. Лугальбанда и Инанна

а) Лугальбанда спешит к Инанне (реализация дара).
б) Лугальбанда передает послание Энмеркара.
в) Ответ Инанны.

В дробности этих внешних эпизодов, которые и превращают этот рассказ в самостоятельное и законченное произведение, в котором как будто бы и необязательно начало (Лугальбанда мог просто заблудиться в горах, и т. д.), ускользает то общее, что соединяет оба произведения, подчиняя все события иной, внутренней логике. Эта логика нам еще не ясна, к ней мы вернемся.
Пока мы видим только разницу в интуитивных (неосознанно-разумных?) действиях-действах Лугальбанды во вполне реалистической обстановке в первом сказании, и, напротив, вполне реальных в абсолютно фантастической обстановке второго. Возможно, она, эта разница, не является результатом сознательного авторского замысла, тем более что мы ничего не знаем об авторе (авторах) произведений. Этот вопрос, однако, неизбежно встанет перед нами. Но для того чтобы заняться им, надо привлечь значительное число памятников клинописной литературы, что мы и сделаем. Но перед этим опять обратимся к изобразительному материалу.

-91-

Примечания:

  1.  W. Hallo, Lugalbanda Excavated-JAOS, vol. 103 n. 1,1983, p. 165-180.
  2.   B. Alster.JCS 26 (1974). См. также: S. Cohen, "Studies in Sumerian Lexicography", in Kramer Anniversary Volume (AOAT, 25), 1976, p. 99-101. Сперва появляется месяц (377-386), затем - силы тьмы из Алсу (387-445), Инанна - как утренняя звезда Венера (446-475), наконец, встает солнце, и силы света и справедливости заполняют вселенную (476-490). Конец текста разрушен. (или Апсу).
  3.  Buru-az, буквально означает «воробышек», К. Вильке дает перевод «Barenvogel».
  4.  Ср., например, текст Энанатума I (- XXV в. до н. э.): L. Heuzey, Е. de Sarzec, Decouvertes en Chaldee Paris, 1884-1912, № XLVI. Перевод текста в кн.: Афанасьева В. Гильгамеш и Энкиду, эпические образы в искусстве. Л., 1979, стр. 92-93.
  5.  Этот перевод был дан мною только при подготовке текста к новому изданию. К. Вильке считал, что слова относятся к Лугальбанде, но Анзуд в раздражении ругает его. В первом варианте я ошибочно предположила, что речь идет о пословицах и поговорках, непонятных нам.
Статью подготовил: Абакумов Д. А. (Ayoe)